За пределами цифр: как научиться точнее измерять качество жизни в Казахстане
В середине июня казахстанский сегмент соцсетей всколыхнула фотография женщины, которая занималась доставкой заказов с младенцем на руках. В ответ на общественное возмущение министр труда и социальной защиты сообщил, что семья не выглядит как случай крайнего неблагополучия: есть автомобиль, есть образование, есть родственники с высоким доходом, нет инвалидности, нет признаков угрозы ребенку.
В этой истории показателен не сам случай и не реакция на него, а разрыв: то, как эту ситуацию считывает общество «со стороны», не совпало с тем, как ее считывает государство. На уровне человеческого восприятия это, безусловно, тревожная картина: женщина с младенцем на руках вынуждена работать курьером. На уровне базы данных у семьи есть формальный набор признаков устойчивости.
Здесь важно сразу оговориться: я не думаю, что министерство в данном случае действует плохо или цинично. Оно действует ровно так, как ему почти неизбежно приходится поступать, опираясь на определенные критерии. Но именно поэтому указанный случай и есть хороший повод задать более широкий и на самом деле неприятный вопрос. Казахстан довольно давно называет себя государством всеобщего благосостояния, welfare state. Это прописано еще в стратегии «Казахстан-2050». Этим заданы многие государственные программы в сфере социальной помощи, жилищной политике, образовании и так далее. А знаем ли мы вообще, что имеется в виду под словом «благосостояние»? Или мы просто отмеряем то, что легко измерить, и объявляем это благополучием?
Здесь сходятся две отдельные проблемы, которые стоит разделить.
Первая проблема состоит в том, что упрощение реальности само по себе не баг, а необходимое условие любой стабильной, более-менее прозрачной административной системы. Ни одна государственная машина не может строиться на бесконечном множестве частных случаев – для этого потребовалась бы бесконечная административная емкость, инспектор и комиссия на каждую отдельную семью. Без упрощения нельзя ни распределять пособия, ни сравнивать регионы, ни вообще управлять социальной политикой в масштабе миллионов людей. Вторая проблема куда менее очевидна и гораздо интереснее: даже признав, что упрощение неизбежно, остается вопрос, какие именно упрощения мы выбираем и откуда они берутся. И вот тут казахстанская литература о благополучии, если посмотреть на нее в целом, обнаруживает довольно последовательный перекос.
По сути, она движется по кругу трех подходов к измерению. Первый – субъективный: людей спрашивают напрямую, насколько они довольны жизнью, и затем ищут корреляты. Работа Калюжновой и Камбхампати (2008), построенная на трех волнах опросов в 1996, 2001 и 2006 годах, показала, что устойчивым предиктором счастья во все три периода оказался размер жилья, а не доход, инфляция или региональная зарплата. Это объяснимо для страны с наследием тесного советского жилого фонда, где ощущение простора стало маркером благополучной жизни.
Второй подход – индексный: набор статистических показателей сводится в композитный индекс. Национальный индекс социального благополучия из 28 показателей (Сатыбалдин и др., 2024), десятидоменная модель регионального благополучия (Родригес-Посе и др., 2024), интегральная конструкция качества жизни у Чулановой (2022) – это все про показатели внутри доменов: доход, потребление, социальная дифференциация, занятость, жилье, здравоохранение и т. д. Это удобный инструмент для межрегионального сравнения и отчетности, это хорошо работает также для международных сравнений. Но состав показателей внутри этих доменов задают эксперты, а не сами люди.
Третий подход – депривационный: вместо общего ощущения владения благами фиксируются конкретные лишения. Он ближе к реальному опыту человека, но казахстанских работ такого типа немного, и даже они (Молдабекова и др., 2025) в основном описывают перечень нехваток «сверху» – еда, лекарства, интернет, транспорт, – а не выясняют у населения, что оно считает нормой.
Все три подхода при всей разнице молчаливо предполагают одно и то же: что понятие «нормальной жизни» уже известно заранее и вопрос только в том, как его правильно замерить.
Международная литература о консенсусном методе измерения бедности (Nandy & Pomati, 2014; Pomati et al., 2024) предлагает обратный ход: сначала выяснить у самого общества, что оно считает необходимым для достойной жизни – причем не роскошью и не личным предпочтением, а минимальной нормой. После только определять, у кого этой «нормы» нет. Похожий метод участия применял Кампенхаут (2007) в сельской Танзании: локальные индикаторы достатка выводились там не из готовой анкеты исследователя, а из описаний самих жителей о том, кто в деревне считается обеспеченным. Прадхан и Раваллион (2000) предлагают более простой вариант того же принципа: спрашивать не «сколько у вас денег», а «хватает ли этих денег на еду, одежду, жилье», то есть переходить от абстрактного дохода к оценке достаточности потребления.
Для Казахстана это не второстепенный методологический вопрос. По данным Чулановой (2022), в среднем 60% казахстанцев удовлетворены жизнью в целом. Но при более предметных вопросах картина меняется: удовлетворенность жилищными условиями снижается до 53%, качеством медицинских услуг – до 32%, качеством высшего образования – до 40%. Приобрести отдельное жилье способны только 18% домохозяйств. Общее ощущение «в целом все нормально» и конкретные лишения просто не совпадают между собой.
Есть и территориальное измерение той же проблемы. Кудебаева и Сэтр (2024) показывают, что благополучие домохозяйства в Казахстане зависит не только от его собственных ресурсов, но и от того, что доступно на уровне района: локальное неравенство и доступность услуг работают как самостоятельный фактор, не сводимый к доходу конкретной семьи. Серикбаева и Абдулла (2021) добавляют еще один существенный элемент: удовлетворенность жизнью в Казахстане связана не только с материальным положением и качеством услуг, но и с доверием к институтам – качество управления входит в состав благополучия как отдельная переменная, а не как производная от экономических показателей.
Отдельного внимания заслуживает и вопрос восприятия во времени. Когда в 2006 году респондентов спросили, были ли они счастливее двадцать лет назад, при СССР, положительно ответили 85%. При этом на прямой вопрос о причинах ностальгия по советскому строю как таковому набрала лишь 5% ответов; значительно чаще упоминались стабильность и предсказуемость, то есть ощущение того, что будущее понятно. Речь идет не о желании вернуться к прежнему уровню жизни, а о дефиците предсказуемости в настоящем – параметре, который не отражен ни в одном денежном индексе благополучия.
В совокупности эти данные складываются в достаточно определенную картину. В Казахстане хорошо развита линия измерения того, что поддается количественному учету: доход, метраж жилья, структура расходов, композитные индексы по доменам. При этом практически отсутствует систематическая работа, в которой государство напрямую спрашивает у граждан, что они сами считают обязательным условием нормальной жизни. Дело не в равнодушии государства к этому вопросу. Просто нет описания собственной «нормы» и существующий инструментарий отвечает на другой вопрос: как распределены ресурсы? И почти нет систематической работы, где исследователи напрямую спрашивают у своих граждан: а что вы сами считаете обязательным условием нормальной жизни?
И это не праздный вопрос. Понимание государством, что есть благосостояние, определяет направление бюджетных решений и потоки значительных ресурсов. Если благополучие измеряется доходом, логичным ответом становится пособие, разовая выплата, продуктовая корзина. Если же реальный дефицит связан не с нехваткой денег на еду, а с тем, что значительная часть населения не может позволить себе секции и кружки для детей (и это их «норма»), то ответом может быть иная инфраструктура, например доступная сеть детских спортивных и музыкальных школ, которую разовый денежный трансфер не создает.
